К 295-летию со дня рождения Александра Васильевича Суворова
Окончание. Начало в №№ 40-42, 44-45, 47
Французский план не удался
Генерал Андре Массена, стремясь окончательно запереть русские войска в Мутенской долине и потом уничтожить их, отправил на перехват авангарда Петра Багратиона 10-тысячный отряд. Выдержав первый удар французов, с помощью подошедших полков Михаила Милорадовича, русские войска опрокинули противника и гнали его почти пять километров до самого Швица, остановившись только по приказу Милорадовича.
На следующий день генерал Массена, возглавив 15-тысячный корпус, решил нанести сокрушительный удар по корпусу генерала Андрея Розенберга, насчитывающий не более семи тысяч человек. Демонстративно отступая, войска Розенберга внезапно перешли в штыковую контратаку. Ошеломленные французы не сразу сориентировались, и их ответные действия запоздали. Началась паника, в результате которой сам Массена чуть не попал в плен. История, конечно, несколько фантастическая, но этот факт подтверждали и адъютант самого французского генерала, и генерал Ла Курк, попавший в плен. В этом сражении отличились солдаты полковника Петра Грекова, захватившие в плен французского полковника Лекурба, командовавшего французами у перевала Сен-Готард и Чертова моста. Безвозвратные потери французов составили до шести тысяч, 1200 были взяты в плен. Захвачено знамя, семь орудий. Наши потери – до тысячи человек, из них половина – убитыми.
Понимая, что Массена будет стараться отомстить за поражение и бросится в новую атаку, Розенберг прибегнул к хитрости: он дал распоряжение готовить провиант в Швице на 12 тысяч человек. Посчитав, что атака на Гларус была отвлекающим маневром Александра Васильевича Суворова, а основной удар придется именно на Швиц и далее на Цюрих, Массена начал готовить мощную оборонительную позицию. А генерал Розенберг, получив приказ фельдмаршала, отправился со своим корпусом на соединение с основными войсками, не встретив по пути никакого сопротивления. 23 сентября в Гларусе собрались все войска Суворова. Используя продовольствие, захваченное у французов и купленное у местного населения, солдаты смогли, наконец, получить горячую пищу.
Надо сказать, что русское командование исключительно покупало продовольствие у местных жителей. Расплачивались казенными деньгами, а когда они закончились, великий князь Константин Павлович платил из своих. Суворов давал расписки, по которым российские дипломаты после окончания военных действий исправно и полностью платили.
Первое отступление Суворова
Для составления дальнейшего плана движения 23 сентября в Гларусе созван был военный совет. Мнения генералов разделились: австрийцы предлагали идти на север, пробиваясь через позиции французов, с тем чтобы быстрее достичь города Зарганска, с большими запасами продовольствия и боеприпасов, занятого австрийскими войсками. Однако восемь из десяти генералов, включая великого князя, высказались, при явном неудовольствии фельдмаршала Суворова,за то, чтобы отступать, оторвавшись от французов, через перевал Паникс к верховьям Рейна. Решение было, скорее всего, единственно возможным для сохранения остатков армии после самовольного оставления войск Суворова австрийскими бригадами Ауфенберга и Ликена. Кроме того, практически полное отсутствие боеприпасов и продовольствия, наличие более 1300 раненых и больных делало активные военные действия крайне затруднительными. Впервые Александру Васильевичу Суворову с армией пришлось отступать… Пусть и не по его вине, но отступать!
В ночь на 24 сентября авангард под командованием Милорадовича тронулся к перевалу Паникс. Раненых и больных Суворов оставлял в Гларусе «на милость» французам (это в тогдашних войнах было обычном делом). Надо сказать, что поправившиеся русские воины были после окончания военных действий возвращены российской стороне.
Французы, узнав о движении войск Суворова к перевалу, попытались окружить их, но командующий арьергардом (всего 1800 человек) генерал Багратион, отбив более 20 атак превосходящих сил противника и потеряв почти 800 человек убитыми и пленными, дал возможность основным войскам выйти к перевалу.
Ночевка в горах, при разыгравшемся шторме, прямо на снегу и камнях, без пищи, стоила русским еще более чем 300 жизней… Хуже всего было то, что все проводники, кроме верного Антонио Гамбы, разбежались, а снег мгновенно заметал следы идущих впереди, окутанных густым туманом.
Ранее упоминавшийся капитан Николай Грязев, записал в своем дневнике о переходе через перевал Паникс (2407 метров над уровнем моря!): «Всякий шел там, где хотел, избирая по своему суждению удобнейшее место кто куда поспел; как кому его силы позволяли; слабейшие силами упадали, желавшие отдыхать садились на ледяные уступы и засыпали тут вечным сном; идущие останавливаемы были холодным ветром, с дождем и снегом смешанным, все почти оледенели, едва двигались». Вторит ему и участник суворовского похода капрал Яков Старков: «Невыразимо трудно было нам перейти эти огромные и длинные горы, по глубокому снегу. Многие из ратников и многие вьюки, оступаясь или осклизаясь, неслись вниз, в пропасти, и погибали. — Таков был почти весь наш путь 24, 25, 26 и 27 чисел сентября».
Кстати, Яков Старков – удивительнейшая фигура! После окончания войны, в 1801 году, он был произведен в первый офицерский чин, а уже в 1826 дослужился до звания полковника, служил комендантом ряда крепостей на Кавказе.
«Русский штык прорвался сквозь Альпы!»
Этот переход оказался, пожалуй, самым тяжелым для русской армии. Суворов с горевшими от лихорадки глазами ехал среди солдат в своем легком плаще, дрожа от порывов ветра. «Ничего, ничего – русак не трусак, пройдем!», – повторял он.
Взобрались на вершину Паникса. Еще одна холодная ночевка, проведенная большей частью войск на перевале, была особенно страшной. Каждый ютился, как мог, отыскивая себе убежище от ветра и стужи, но еще большие трудности возникли при спуске с крутых склонов в долину. Спуск с вершин хребта был кульминацией последнего перехода и очередным страшным испытанием. Ветер сдул весь снег в лощины, обнажив на скалах тонкий слой льда. Ни одна тропинка не вела вниз. Не было ничего, за что можно было бы удержаться при падении: ни деревца, ни кустика, ни выступающего утеса.
Погибали последние лошади и мулы. Но русские люди оказались крепче лошадей, крепче металла. Капитан Грязев записал: «С сей ужасной высоты должны были опять спущаться в противоположную сторону горы по крутому и скользкому утесу, где каждый шаг мог быть последним в жизни или угрожал смертию самою мучительнейшею: но как другого пути не было, следовательно, должно было решиться по нем спускаться и отдать себя на волю случая». Прижимая в себе ружья, солдаты и офицеры на плащах неслись вниз!
Именно это событие великий живописец Василий Иванович Суриков запечатлел на своей картине «Переход Суворова через Альпы». Когда огромная (18 квадратных метров) картина была представлена на суд зрителей, военные и художники (в частности Лев Николаевич Толстой и Василий Васильевич Верещагин) упрекали Сурикова в искажении действительности: нельзя было спускаться с примкнутыми штыками, люди просто перекололи бы друг друга! Василий Иванович ответил: «Как я обойдусь без сияния русского оружия?!».
Орудия, лошади и вьюки погибли, люди двое суток не получали пищи вообще. Выходя из ущелья на равнину, солдаты авангарда увидели двух пасшихся быков. Они были немедленно распластаны и разделаны. Развели огонь, каждый жарил свой кусок мяса сам на штыке или сабле. По легенде, фельдмаршал так же получил свой кусок мяса.
Вечером 26 сентября войска достигли селения Иланце, где солдаты смогли обогреться и обсушиться, а 27 сентября достигли города Кур – самого древнего города Швейцарии. В Куре нашли обильные запасы продовольствия. Армия Суворова впервые получила вдоволь тепла, хлеба, мясную и водочную порции. Мгновенно все оживились; усталость и страдания были отринуты; раздалась веселая русская песня, слышались шутки… А.В. Суворов заметил: «Русский штык прорвался сквозь Альпы!». 1400 пленных французов были переданы австрийцам и обменены позднее на попавших в плен русских воинов.
Высшая ступень почестей
Дав солдатам небольшой отдых, Суворов двинул войска вдоль Рейна к австрийскому городу Фельдкирху, где они и встали лагерем 1 октября. Согласно рапорту Суворову, армия на тот момент насчитывала 575 офицеров и 15.479 нижних чинов. Общая убыль за 16 дней составила 5231 человек, из которых 1602 числились убитыми, умершими и пропавшими без вести, 221 — пленными. (Некоторые историки именно 1 октября считают окончанием Швейцарского похода).
В Фельдкирхе русская армия вновь обрела полевую артиллерию, которая была направлена кружным путем из Италии через Австрию, и обоз, а 8 октября в Фельдкирх подошли остатки корпуса генерала Римского-Корсакова.
Попытки австрийской стороны предотвратить выход России из коалиции, включавшие запоздалое награждение Суворова орденом Марии Терезии I степени, не оказали на Суворова влияния. Эрцгерцогу Карлу, напоминавшему Суворову об обязанностях «искреннего и верного союзника», и пытавшемуся убедить его продолжить совместные боевые действия, Суворов ответил: «Я послал курьера в Петербург, увел на отдых свою армию и не предприму ничего без повеления моего государя».
Павел I прислал А.В. Суворову письмо, в котором сообщал о присвоении полководцу высшего воинского звания Генералиссимуса российских сухопутных и морских сил.
«Ставлю Вас на высшую ступень почестей, уверен, что возвожу на нее первого полководца нашего и всех веков», — писал император Александру Васильевичу.
К письму был приложен текст Указа о возведении Суворова в столь высокий чин, который был издан 28 октября 1799 года, за беспримерный Швейцарский поход. К Указу была приложена копия письма Императора Всероссийского Павла I императору Францу II о выходе России из второй антифранцузской коалиции и разрыве дипломатических отношений с Австрией.
В конце ноября войска А. Суворова расположились в небольших городках Баварии на зимних квартирах. 16 января армия начала движение в Россию. 3 февраля в Кракове Александр Васильевич сдал командование генералу Розенбергу и отбыл в Кобрино. Семь месяцев напряженной походной жизни, особенно тяжелейшие (как физически, так и морально) дни перехода через Альпы, подорвали здоровье генералиссимуса – он был совершенно болен.
Памятник при жизни
Александр Васильевич чувствовал, что слабеет, и, получив звание генералиссимуса, сказал: «Велик чин, он меня придавит, недолго мне жить!».
Это, впрочем, нимало не заставляло Суворова принимать какие-нибудь меры предосторожности, вроде изменения образа жизни, а, напротив, побуждало бороться с болезнью, настаивая на прежнем режиме. С трудом дотащился он до Кобрина, где и слег. Узнав о болезни Суворова, Павел Первый срочно отправил к нему лейб-медика Адама Вейкарта.
До Кобрина доходили вести, что генералиссимусу готовится торжественный прием, вернее сказать, триумф! Для его особы отведены комнаты в Зимнем дворце, придворные кареты приказано выслать до самой Нарвы, в Гатчине должен его встретить флигель-адъютант с письмом от государя, войска предполагалось выстроить шпалерами по обеим сторонам улиц Петербурга. Они должны были встречать генералиссимуса барабанным боем и криками «Ура!» при пушечной пальбе и колокольном звоне, а вечером приказано было зажечь во всей столице иллюминацию. Самое деятельное участие в разработке торжеств принимал сам государь император.
Немудрено, что подобные вести действовали на Суворова возбуждающим образом, даже лучше, чем усилия доктора, крепили его дух и задерживали течение болезни. С ослаблением болезни Александр Васильевич возвратился к своим любимым мечтам о кампании будущего года, говорил и диктовал заметки о последнем походе. В своей «Записке с общими замечаниями о кампании 1799 года», датированной 7 марта 1800 года, Суворов как бы подвел черту под всем произошедшим:
«Итак, гора родила мышь… Не владея искусством ни ведения войны, ни установления мира, кабинет (австрийский), погрязший в лукавстве и коварстве, вместо Франции заставил нас все бросить и отправиться по домам».
Уступая настояниям, он, наконец, решил в конце марта тронуться в путь, и то с условием ехать как можно тише. В Петербурге очень обрадовались полученному об этом известию, приняв его за доказательство выздоровления Суворова, но жестоко ошибались. Отправлялся в столицу не Александр Васильевич Суворов, а, скорее, его призрак или тень: ехал он в дормезе, лежа на перине. Окружающим было видно, что выздоровление генералиссимуса было более чем сомнительно.
Во время пути, кроме того, постиг Александра Васильевича жестокий удар, которого он уже не мог вынести: внезапная немилость государя. 20 марта, при параде, отдано было в Петербурге высочайшее повеление: «Вопреки высочайше изданного устава, генералиссимус Суворов имел при корпусе своем, по старому обычаю, непременного дежурного генерала, что и дается на замечание всей армии». Получил Александр Васильевич и высочайший рескрипт: «Господин генералиссимус, князь Италийский, граф Суворов-Рымникский. Дошло до сведения моего, что во время командования вами войсками моими за границею имели вы при себе генерала, коего называли дежурным, вопреки всех установлений и высочайшего устава, то и удивляюсь оному, повелеваю вам уведомить меня, что вас побудило это сделать». Получив это, Суворов, не имея сил продолжать поездку, был вынужден остановиться в какой-то деревушке. И только 20 апреля генералиссимус смог добраться до Санкт-Петербурга.
Вот тут следовало бы выразить возмущение поведением Павла I, но если рассмотреть отношения России и Франции в то время, выводы напрашиваются несколько иные. Франция и Россия, разорвавшая дипломатические отношения и с Австрией, и с Англией, стали стремиться к сближению, несмотря на идеологические разногласия. Франции было необходимо обрести союзника в борьбе с окружавшими ее великими державами, России – по меньшей мере – прекратить воевать за чужие интересы.
Переговоры заняли почти год, лишь к концу 1800 года отношения между Францией и Россией стали оформляться официально, однако уже в марте Павел приказал приостановить военные действия против Франции. При таком положении дел грандиозно-торжественная встреча победителя наполеоновских войск могла повредить большой политике. Нужен был более-менее приличный предлог отменить торжества. Нарушение прямого приказа императора как раз подходило для этого.
Всем был известен непостоянный характер государя: «завтра» далеко не всегда было логическим продолжением «сегодня». Так что никто не удивился его внезапному охлаждению в отношении великого полководца. В то же время император постоянно посылал наиболее приятых Суворову генералов справляться о здоровье генералиссимуса, остановившегося в доме Хвостова на набережной Крюкова канала. И еще, Павел повелел поставить Александру Васильевичу Суворову памятник еще при жизни! Памятник был открыт на Марсовом поле 5 мая 1801 года.
«Здесь лежит Суворов»
Однако, болезнь и старость брали свое. Надежд на выздоровление не было никаких, и 6 мая 1800 года Александр Васильевич Суворов покинул этот мир…
Это я так, просто, написал «Суворов», а на самом деле следовало бы написать полным титулом: «Его Сиятельство генералиссимус российских сухопутных и морских сил князь Александр Васильевич Италийский, князь и гранд Сардинского королевства, принц королевской крови и кузен Сардинского короля, граф Суворов-Рымникский, граф Священной Римской империи, генерал-фельдмаршал Российской империи, генерал-фельдмаршал Священной Римской империи, гранд-маршал пьемонтских войск, кавалер ордена Святого Иоанна Иерусалимского… и прочая, и прочая, и прочая…»
Полный титул А.В. Суворова был не сильно короче, чем у самого императора – 96 слов (в императорском титуле было 112 слов).
Печальная весть с быстротою молнии разнеслась по Петербургу, и громадные толпы народа, вместе с сотнями экипажей, запрудили соседние улицы. Не было ни проезда, ни прохода. Всем хотелось проститься с дорогим для России человеком, но далеко не всякому удалось даже добраться до дома Хвостова. Скорбь была всеобщая, глубокая.
Похороны были назначены на 11 мая, но государь повелел перенести их на 12 мая. Хоронили Суворова с отданием воинских почестей по чину фельдмаршала. Погребальная церемония была богатая, и обошлась наследникам Суворова более чем в 20 тысяч рублей. Войска в погребальную церемонию были назначены, но не гвардейские. Множество духовенства, два хора певчих, в том числе придворный, присланный по приказанию государя.
Большое скопление народа наблюдалось на всем пути следования процессии: по всему протяжению Большой Садовой улицы и от Садовой по Невскому проспекту до Лавры. Тут собралось почти все население Петербурга, от мала до велика. Балконы, крыши были полны народа. Во всех окнах торчали человеческие головы. Точных данных о присутствии Павла I на похоронах или при прохождении траурной процессии нет. Кто-то видел его у ворот Лавры Александра Невского, кто-то – на углу Садовой улицы и Невского проспекта… Согласно дворцовому журналу известно, что во время проведения траурной церемонии императора в Зимнем дворце не было и, по свидетельству многих очевидцев, возвратясь, он медленно ходил по залам, повторяя: «Жаль… Очень жаль…»
Поэт Гавриил Романович Державин на похороны Суворова сразу отозвался стихами:
Что ты заводишь песню военну
Флейте подобно, милый снигирь?
С кем мы пойдем войной на Гиену?
Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?
Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?
Северны громы в гробе лежат.
Кто перед ратью будет, пылая,
Ездить на кляче, есть сухари;
В стуже и в зное меч закаляя,
Спать на соломе, бдеть до зари;
Тысячи воинств, стен и затворов;
С горстью россиян все побеждать?..
На могилу Александра Васильевича Суворова была установлена плита с помпезной надписью, в которой перечислялись основные его титулы. И только в 1859 году внук полководца Александр Аркадьевич Суворов распорядился заменить эту надпись на лаконичную, которую и желал себе его дед: «Здесь лежит Суворов»…
А. Нахапетов
