Продолжение. Начало в №№ 27–30, 36, 37, 39
Когда Петр домчался из Вены до Кракова, его догнали гонцы, сообщившие, что очередной стрелецкий мятеж подавлен. Верные царю войска под командованием генералиссимуса Шеина и генерала Гордона навязали четырем мятежным полкам сражение и разгромили их. Узнав об этом, Петр замедлил свое передвижение, но решения вернуться в Россию, не ожидая окончания миссии Великого посольства, не изменил. Им руководило желание выявить всех лиц, причастных к новому бунту, и жажда окончательной расправы над всеми заговорщиками и бунтовщиками.
Заговор Цыклера
За полтора года до нового мятежа стрельцов, перед отъездом Великого посольства с царем в Европу, в Москве был раскрыт заговор стрелецкого полковника Цыклера. Заговорщиков было немного, но их целью являлось убийство царя Петра. Иван Цыклер (Циклер) был обрусевшим немцем на царской службе. Во время стрелецкого бунта 1682 года, когда на глазах 10-летнего Петра были убиты его ближайшие родственники, Цыклер оказался среди самых ревностных приверженцев Софьи и ее двоюродного брата боярина Ивана Михайловича Милославского (1635–1685). После прихода к власти Софьи Цыклер стал одним из близких людей нового главы Стрелецкого приказа Федора Шакловитого. Очевидно, честолюбивый стрелецкий полковник ожидал большего, поэтому, когда в 1689 году обострилась борьба за власть между Петром и Софьей, Цыклер одним из первых перешел на сторону Петра. Но его расчет сделать большую карьеру при Петре тоже не оправдался. Как писал историк XIX века Сергей Соловьев, «Петр не сближался с людьми, которые принимали участие в событиях 1682 года». Общаясь со всеми запросто, он ездил к своим сторонникам в гости, однако всегда объезжал дом Цыклера. После взятия Азова, тот был назначен строителем Таганрога, что воспринималось как почетная ссылка. Считая себя обиженным, Цыклер возненавидел Петра. Соловьев писал, что Цыклер, «озлобленный холодностью государя, готов был сыграть роль Разина, поднять донских казаков и идти разорять Москву. Но заодно с Цыклером были люди знатные – Соковнин и Пушкин, говорившие, что государь погубил их всех, посылает за море; были казаки и стрельцы, которые желали, чтоб казаки разорили Москву с одного конца, а стрельцы – с другого».
Алексей Соковнин и Федор Пушкин были родовитыми русскими вельможами. Первый имел высокий придворный чин ясельничего (помощника царского конюшего) и был известным старовером. Второй был стольником и являлся одним из родственников будущего великого поэта России Александра Пушкина. Зная настроение Цыклера, эти вельможи подбивали его к убийству царя. Соковнин даже говорил Цыклеру, что после по смерти Петра тот сам может стать царем. Конечно, восхождение на трон Цыклера было нереальным, ведь еще в 1690 году у Петра родился сын – царевич Алексей, а в Новодевичем монастыре содержалась отстраненная от власти царевна Софья.
Цыклер на убийство Петра согласился и вовлек в заговор ряд стрельцов. План заговорщиков включал в себя одновременный поджог в Москве двух соседних домов, на тушение которых обязательно прибудет царь (тушить пожары было одним из любимых занятий Петра). Тогда, во время шума и переполоха, несколько человек должны были убить его – «изрезать ножей в пять». Но 23 февраля 1697 года двое стрельцов, вовлеченных Цыклером в заговор, донесли о подготовке убийства.
«Если тебе не пора еще, мошенник, так мне пора!»
Покушение на царя было назначено на полночь того же дня. Заговорщики собрались в доме Соковнина. «Узнав об этом, Петр приказал капитану Преображенского полка Ляпунову «тайно собрать свою роту, в 11 часов вечера окружить дом Соковнина и захватить всех, кого он там найдет. А затем произошло странное. <…> То ли Петр от гнева что-то перепутал, то ли от нервного напряжения подзабыл, но он был абсолютно уверен в том, что арест лиходеев назначен им на 10 часов вечера. И поэтому в половине одиннадцатого… прибыл к дому Соковнина.
Молодой царь неустрашимо распахнул двери и решительно шагнул в горницу к своим вероятным убийцам. А чего тут бояться – царь был убежден, что его верные преображенцы давно всех повязали. Но оказалось, что нет… <…> Бородатые бояре и кровожадные стрельцы имели суровые лица и гневно сверкающие глаза. На пороге дома заговорщиков стоял царь Петр Алексеевич. Один-одинешенек против толпы злодеев…
Если бы кто-нибудь из них тогда решился и сразу применил оружие, то история России пошла бы другим путем.
Петр, делая вид, что совершенно спокоен и никуда не торопится, сообщил присутствующим, что проезжал мимо, увидев в окнах свет, подумал, что у хозяина гости, и решил зайти, выпить чего-нибудь с ними. А потом присел к столу и… пригубил несколько чарок. <…> Наконец Государь услышал, как один стрелец сказал на ухо Алексею Соковнину: “Не пора ли, брат?”…
Соковнин, не желая, чтобы царь узнал об их заговоре, отвечал: “Нет, еще рано”…
Вот эта его фраза – “Нет, еще рано” – послужила детонатором. Как только Петр ее услышал, так вскочил со стула, ударил Соковнина кулаком в лицо…да так сильно приложился, что тот грохнулся с лавки на пол… после чего царь воскликнул: “Если тебе не пора еще, мошенник, так мне пора! Возьмите, вяжите их!”… И тут, в ту самую минуту, ровно в 11 часов, капитан Ляпунов со своими гвардейцами ворвался в дом заговорщиков.
Вот так молодой 25-летний царь Петр Первый совершенно случайно и весьма рискованно арестовал своих врагов».
Этот рассказ, присутствующий в исторической литературе прошлых лет и в современном интернете, конечно, является выдумкой и одной из многочисленных легенд, связанных с Петром. Сцена этой легенды изображена на известной картине художника А. Шарлеманя. Царь Петр не входил в дом Соковнина и не арестовывал лично всех заговорщиков. Заговорщики не сидели в тот вечер за одним столом, их брали в течение нескольких дней поодиночке. А вот на их допросах Петр уже присутствовал лично. Соковнина сдал Цыклер, не выдержав пыток. Затем настал черед остальных заговорщиков. Под пытками они признались в заговоре против государя и были приговорены к смерти.
Казнь, ставшая показательной расправой для москвичей, состоялась 4 марта 1697 года. Она достаточно верно описана в романе Алексея Толстого «Петр Первый»: «В Донском монастыре разломали родовой склеп Милославских, взяли гроб с останками Ивана Михайловича (умершего за 12 лет до этих событий и особо ненавистного Петром даже после его смерти. – В. А.), поставили на простые сани, и двенадцать горбатых длиннорылых свиней, визжа под кнутами, поволокли гроб по навозным лужам через всю Москву в Преображенское. Толпами вслед шел народ, не зная – смеяться или кричать от страха.
На площади солдатской слободы в Преображенском увидели четырехугольник войск с мушкетами перед собой. Гудели барабаны. Посреди – помост с плахой, подле – генералы и Петр, верхом, в треухе, в черной епанче. Гроб раскрыли. Петр, подьехав, плюнул на останки Ивана Михайловича. Гроб подтащили под дощатый помост. Подвели изломанных пытками Цыклера, Соковнина, Пушкина и троих стрелецких урядников. Князь-папа, пьяный до изумления, прочел приговор…
Первого Цыклера втащили за волосы по крутой лесенке на помост. Сорвали одежду, голого опрокинули на плаху. Палач с резким выдохом топором отрубил ему правую руку и левую – слышно было, как они упали на доски. Цыклер забил ногами, – навалились, вытянули их, отсекли обе ноги по пах. Он закричал. Палачи подняли над помостом обрубок его тела с всклокоченной бородой, бросили на плаху, отрубили голову. Кровь через щели моста лилась в гроб Милославского…»
Александр Пушкин в стихотворении «Моя родословная», упомянув о казни своего предка, несколько отошел от исторической правды, написав: «В родню свою неукротим, С Петром мой пращур не поладил, И был за то повешен им».
На самом деле Федора Пушкина, как Цыклера и других заговорщиков, четвертовали. Их головы воткнули на «железные рожки» каменного столба, установленного на Красной площади, где они висели нескольких дней.
10 марта 1697 года, спустя неделю после этих казней, Петр вместе с Великим посольством выехал Европу. Вероятно, ему казалось, что такой демонстративной жестокостью он надолго привел в покорность всех своих подданных. Следить за порядком в столице он оставил Федора Ромодановского, фактически руководившего Московским царством во время отсутствия Петра I во время его первого путешествия за границу.
Стрельцы были устранены от караулов в Кремле. Вместо них посты заняли солдаты Преображенского и Семеновского полков.
«…Положение стрельцов становилось все хуже и хуже»
После взятия в 1696 году Азова четыре стрелецких полка были оставлены там для несения службы в городе и крепости. Остальные девять полков, вместе с другими войсками, были отправлены назад в Москву. Затем шесть полков стрельцов Петр перенаправил к устью Дона, а еще три – в Белгород Севск и Брянск. В 1697 году первые четыре полка, зимовавшие в Азове, были заменены другими стрельцами. Но вместо возвращения в Москву «азовские» полки были направлены к польско-литовской границе. Там были собраны войска, чтобы оказать необходимую военную поддержку Августу II во время его избрания польским королем. Во время перехода к границам Речи Посполитой снабжение стрельцов было явно недостаточным. Их жалованье задерживали, и им даже приходилось просить милостыню у местного населения. За это стрельцов наказывали битьем батогами. Когда же они прибыли к месту своей новой зимовки, оказалось, что жилья для них недостаточно и оно плохо подготовлено.
Для большинства стрельцов дальняя и долгая служба была в тягость. Она считалась нарушением давней традиции. Прежде стрельцы служили вдали Москвы только летом, а на зиму возвращались в столицу. Максимальное нахождение вдали от семей в дальних крепостях длилось не более года. Теперь же некоторые полки находились вдали от столицы и своих семей порядка трех лет. От разлуки в Москве страдали их семьи, в упадок приходили промыслы, которыми стрельцы занимались в течение полутора веков, с момента создания стрелецкого войска при Иване Грозном. Кроме того, большое недовольство стрельцов вызывало назначение к ним в полки и Русскую армию в целом иностранных офицеров. Особенно на высшие военные должности.
«…Положение стрельцов становилось все хуже и хуже, – писал дореволюционный историк Александр Брикнер. – Несколько лет сряду продолжалась непрерывно утомительная служба. Постоянно повторялись жалобы стрельцов на суровое и невнимательное с ними обращение, на чрезмерную строгость начальников. Можно было ожидать вспышки, взрыва».
«…Решились сжечь Немецкую слободу и перерезать всех иностранцев»
Во время бунта 1698 года больше сего стрелецких жалоб было высказано в адрес любимца царя Петра Франца Лефорта. В период осады Азова он якобы сознательно хотел «до конца погубить всех стрельцов». По их мнению, именно он был виноват в том, что идя назад степью, стрельцы «ели мертвечину и премножество их пропало». В стрелецкой челобитной было также высказано недовольство нововведениями Петра – брадобритием и продажей табака.
Во всех жалобах стрельцов явно слышалась традиционная ненависть простого народа к иностранцам, считавшимися виновниками всех бедствий. В петровское правление она еще больше усилилась из-за доброжелательного отношения царя к чужеземцам и стремлением привнести в Россию достижения европейской цивилизации. В стране стали распространяться слухи, что царь Петр, уехавший с Великим посольством в Европу, умер или даже убит (после возвращения Петра распространится слух о его подмене). «Во всех взбунтовавшихся стрелецких войсках только и было речи, что государя за морем не стало, а царевича хотят удушить бояре: только и думы было среди стрельцов – идти к Москве, бояр перебить, Кокуй (Кукуй. – В. А.), т. е. Немецкую слободу, разорить, немцев перерезать, дома разграбить».
Находившийся в то время в России императорский посол Гвариент писал в Вену, что «влияние Лефорта, внушение царю мысли о поездке за границу и другие такого рода преступные факты вывели из терпения стрельцов; немцев, проживающих в Московском государстве в большом числе, ненавидят, тем более что царь чтит их, оказывая русским презрение; поэтому стрельцы решились сжечь Немецкую слободу и перерезать всех иностранцев».
Гвариент также писал, что «правление бояр во время пребывания царя за границей оказалось тягостным и произвольным, так что многие люди через насилие при собирании налогов оскудели; поэтому в толпе было решено убить некоторых бояр». Имперский посол сообщал, что взбунтовавшиеся стрельцы намеревались возвести на престол царевну Софью и назначить министром ее прежнего фаворита Василия Голицына.
Стрелецкий бунт 1698 года
Новый стрелецкий бунт начался в марте 1698-го, когда 175 стрельцов самовольно ушли из Великих Лук в Москву с челобитной о выдаче жалования им и их товарищам по службе и с просьбой, чтобы их отпустили по домам. Просьба о выплате жалования московскими властями была удовлетворена, и явившимся стрельцам было приказано возвращаться назад на службу. Но стрельцы Москву не покинули. Несколько выборных от них пришли с просьбами к боярину Ивану Троекурову. Тот приказал арестовать их, но остальные стрельцы их отбили и все они укрылись в своих слободах. 4 апреля туда были направлены солдаты Семеновского полка. При содействии жителей столицы они заставили беглых стрельцов покинуть город.
Вернувшиеся из Москвы в Великие Луки стрельцы стали подбивать своих сослуживцев на бунт. Были зачитаны два письма, якобы написанных царевной Софьей. В них прозвучал призыв к мятежу и свержению Петра. Подлинность писем не была установлена. В войсках все шире распространялись слухи о том, что Петр «онемечился» и отрекся от православной веры или даже умер в Европе.
В конце мая 1698 года четыре стрелецких полка были переведены из Великих Лук в Торопец. После требования находившегося там воеводы выдать недовольных, произошло противостояние стрельцов с его войсками. 6 июня стрелец Артемий Маслов зачитал в присутствии всех полков письмо царевны Софьи, призывавшее идти на Москву. Три дня спустя немецкий дипломат Иоганн Корб записал в своем дневнике: «Сегодня впервые разнеслась смутная молва о мятеже стрельцов и возбудила всеобщий ужас».
Мятежные стрельцы сместили своих полковых начальников и, избрав по четыре выборных в каждом полку, направились к Москве. Четыре полка, в составе которых находилось около 2200 человек, на первый взгляд представляли немалую силу. Но они смогли дойти только до Воскресенского Новоиерусалимского монастыря, находившегося в 40 км от Москвы. 18 июня там их встретили правительственные войска. Это были Преображенский, Семеновский, Лефортовский и Бутырский полки, а также дворянская конница. Общее командование войсками, численность которых составляла 8.000 человек, осуществляли генералиссимус Алексей Шеин и генерал Патрик Гордон.
Царские воеводы пытались договориться со стрельцами, чтобы решить дело миром. На переговоры с ним отправился Гордон. В «Записках Желябужского» говорится, что во время переговоров стрельцы говорили, что они идут к Москве «милости просить о своих нуждах, а не драться и не биться». Гордон упрекал их в неповиновении и нарушении долга. В ответ стрельцы заявили, что «или умрут, или пройдут в Москву», хоть на несколько дней, чтобы увидеться со своими семьями. Переговоры окончились безрезультатно. Гордон приказал дать залп из 25 пушек. Разгорелся бой, продолжавшийся около часа. После третьего артиллерийского залпа стрельцы начали разбегаться и сдаваться. Четвертый залп поставил окончательную точку в противостоянии. По донесению Гордона, потери стрельцов составили 22 убитых и 40 раненых. Потери правительственных войск ограничились четырьмя ранеными.
Следствие, пытки и казни
Первые допросы и казни состоялись в том же июне 1698 года в Воскресенском монастыре, сразу же после разгрома мятежников на поле боя. По приказу Шеина были повешены 56 главных зачинщиков мятежа. Еще 140 человек были наказаны кнутом и сосланы, а 1965 человек разосланы в тюрьмы по городам и монастырям.
Петр, возвратившийся 25 августа в Москву, был крайне недоволен проведенным следствием, проведенным Шеиным и Федором Ромодановским. Царю особенно не понравилось, что сразу же были казнены непосредственные организаторы бунта. Поэтому был издан указ о новом розыске. В Москву были доставлены более 1700 стрельцов, участвовавших в мятеже. В сентябре их начали пытать в Преображенском. Допросам и пыткам подверглись жены, сестры и другие родственники стрельцов, а также служанки царевны Софьи и ее сестры. Петр был убежден в виновности царских сестер и самой Софьи. Он лично участвовал в ее допросе. Софья свою вину не признала, а компрометирующее ее письмо, зачитанное перед стрелецкими полками в начале мятежа, не было обнаружено. Во время допроса Софья на вопрос о письме отвечала Петру: «Письма я никакого не посылала, но стрельцы могли желать меня на правительство, потому что прежде я была правительницей».
В разные дни у Новодевичьего монастыря, где была заключена царевна Софья, были повешены 195 человек. Трое из них висели прямо у самых окон Софьи. В руках они держали бумаги в виде челобитных.
Казни в Москве начались 10 октября. Всего было казнено более тысячи человек. Иностранные дипломаты, находившиеся в это время в российской столице, утверждали, что в Преображенском головы пятерым мятежникам отрубил лично царь. Видели ли дипломаты это сами или записали только по слухам, до сих пор остается под вопросом. Ненависть Петра к стрельцам была огромной. Он считал их противниками всех своих начинаний, необходимых для дальнейшего развития страны, и бунтарской силой, от которой исходила опасность лично для него. Признанным фактом является то, что к роли палачей Петр привлек представителей правящей московской элиты («бояр и думных людей»), а также людей из своего ближнего окружения. Среди них был и его любимец Александр Меншиков, хвалившийся, что лично отрубил головы многим стрельцам.
Около 600 стрельцов были биты кнутом, клеймены и сосланы в разные места. Стрелецким женам и детям осужденных было приказано покинуть Москву. Жителям столицы и других мест запрещалось давать им работу и подавать милостыню. Дореволюционные историки писали, что фактически члены стрелецких семей были обречены на голодную смерть.
Московские дворы и земли казненных и сосланных стрельцов были розданы или проданы новым владельцам. Среди них были ближайшие сторонники Петра и видные государственные деятели его времени. Часть стрелецких земель получили офицеры и солдаты гвардейских полков Петра. «Среди покупателей стрелецких участков были и купцы, ремесленники, священнослужители и даже сторожа».
Следствие и казни продолжались в 1699 году и в 1700-м. И даже позже. Они закончились только в 1707-м, когда был казнен Артемий Маслов, который в июне 1698-го, перед походом четырех мятежных полков на Москву, зачитывал стрельцам послание от царевны Софьи. Было ли оно подлинным или подложным, до сих пор остается неясным, но для признания вины Маслова и вынесения ему смертного приговора это считалось неважным.
Чтобы предотвратить возможные будущие посягательства на власть царя Петра, царевна Софья был насильно пострижена монахини под именем Сусанны. Она был оставлена жить в том же Новодевичьем монастыре под постоянной стражей из сотни солдат.
В конце 1690-х и начале 1700 годов началось расформирование стрелецких полков, которые не участвовали в мятеже. Стрельцов переводили в солдатские полки в звании рядовых. Военная реформа 1699 года закрепила замену стрелецких войск регулярной армией. При этом в гарнизонных пограничных городах стрельцы продолжали служить чуть ли не до конца XVIII века.
Главными результатами стрелецкого мятежа 1698 года было окончательное утверждение единоличной власти Петра I. Наступала эпоха его преобразований и реформ.
Продолжение следует…
В. Аристов
